Так и страдать бы, страдать, страдать,
пока не иссякнет боль.
Конечно, работа... всегда, всегда,
но, совесть моя, не лги:
тебе не распутать их никогда,
давние эти долги.
Как солоно море, стоит слеза,
горестный меркнет свет.
Черные мухи летят в глаза. ,,
Ужели спасенья нет?
Но тише, Пушкин! Взгляни вперед.
Слезу, Александр, утри,
на сизое пламя, па светлый свод,
Сергеевич, посмотри.
Там, в жарком камине, — полно чудес.
И цвет у чудес — богат.
Там темные угли похожи на лес,
а красные — на закат.
И легкий дымок от углей идет,
и хочет дымок истлеть,
как легкое облако в глубь высот
торопится улететь.
Л пу-ка, дунь на него, сколь есть
силушки у тебя.
А ну-ка, попробуй к огню присесть,,
кудри не теребя.
Вот видишь, не надо грустить наперед-
он близок уже, покой.
Спасенье приходит. И чуткой рукой
руку твою берет:
«Последняя туча рассеянной бури,
Одна ты несешься по ясной лазури. ..»
(Ах, кто это там простонал в тиши?)
Да полно томиться, пиши, пиши!
То дети вдыхают ночные сны,
то бьют над тобой часы, ;
и медленно, медленно со стены
падают их басы.
Вот кто-то подъехал к окну твоему,
В передней зажглись огни. . . |
— Наташа! Давай я тебя обойму.
Ступай, золотая, усни.
Мне очень некогда, милый друг...
Вся в гранях, в шитье, в резьбе,
зажатая в кольца тугих подпруг,
Наталья идет к себе.
И, словно в сказке, метет следы
жаркий ее наряд,
и, словно две молодые звезды,
очи ее горят.
И снова он будто живет впервой —¦
и ветер свистит над ним.
И это не кудри уже, а дым
над ясной его головой.
Ближе, ближе держись к столу —
струя уже понесла,
витая струя по крутому руслу
могучего ремесла.
Все ниже парус кренит к валам,
а был он совсем прямой.
Смотри, переломится пополам,
останешься за кормой!
Любые пороги — гребец готов,
хватило б ему чернил —
из дюжины взятых с собой листов
полдюжины исчернил.
Гребец испытан, он все горазд
в бурю перенести...
А все-таки трудно на этот раз,
тяжко уже грести.
Ветер запутывает слова,
ладыо понесло на мол...
.. .Затекшие руки упали на стол,
откинута голова.
Рано. Попробуй глаза отвори
и тихо взгляни в окно.
Во всем Петербурге давным-давно
погашены все фонари.
1936 |
